ВРАЧ, ПСИХОЛОГ, ДЕТЕКТИВ

 

2018-04-10 21:45


СИНДРОМ ПРИОБРЕТЕННОГО ИММУННОГО ДЕФИЦИТА


ИНТЕРВЬЮ С ИНФЕКЦИОНИСТОМ СПИД-ЦЕНТРА

К середине 2017 года в России проживали 908 425 человек, официально зарегистрированных как носители ВИЧ. «Заповедник» поговорил с врачом-инфекционистом омского СПИД-центра Диной Креслинг об эпидемии вируса иммунодефицита человека, узнал, как ведут себя только что узнавшие о своём диагнозе, и чем, кроме лечения больных, ей приходится заниматься на работе.

Выявление вируса

Я инфекционист в центре по профилактике и борьбе со СПИДом и инфекционными заболеваниями: лечу и наблюдаю ВИЧ-инфицированных, проживающих на закрепленной за мной территории – это 13 районов Омской области.

Есть перечень симптомов и болезней, при которых пациента проверяют на ВИЧ. Например, длительная лихорадка, диарея, снижение веса, бактериальные инфекции. Когда беременные встают на учёт, обязательно проверяют не только их, но и отца будущего ребенка, хотя раньше это была просто рекомендация. Тех, кто состоит на учёте у нарколога, обязательно проверяют два раза в год. Все, кто попадает в СИЗО, сдают кровь на ВИЧ – хотя там своя система, доктора и препараты, после освобождения они наблюдаются у нас.

Если человек амбулаторно сдал кровь и у него выявили ВИЧ, анализ приходит врачам по месту жительства. Но они чаще всего не сообщают об этом пациенту, а хитрят: говорят, мол, у вас пришел сомнительный анализ, для уточнения обратитесь в СПИД-центр. Людям обычно страшно от самого слова «СПИД», поэтому их успокаивают, мол, всё, может быть, в порядке.

Первый поход в СПИД-центр

В СПИД-центре человека сначала приглашают к себе эпидемиологи и выясняют, почему и каким путем он заразился, выявляют контактных лиц: сексуальных партнеров или товарищей по игле. Они проводят эпид-расследование, рассказывают: у вас выявлены антитела ВИЧ, давайте разберёмся, откуда он взялся, возможно, человек, который вас наградил, сам об этом не знает – и берут контакты. По идее, они должны к этому моменту уже успокоить человека и оказать первичную психологическую помощь – первичные пациенты, только узнавшие свой диагноз, реагируют по-разному. Для этого даже есть штатный психолог, который должен разрешать негативные ситуации, но в нашем корпусе психолог работает один раз в неделю, поэтому чаще всего эту нагрузку берём на себя мы, инфекционисты. Эпидемиологи обработали один случай, закрыли и передали его мне – а я веду его на протяжении всей оставшейся жизни.

После регистрации у эпидемиологов я ставлю человека на учёт и беру расписку о том, что он в курсе диагноза, согласен наблюдаться, следовать предписаниям врача и уведомлен, что есть 122-я статья, по которой его могут привлечь к уголовной ответственности, если он, зная свой статус, не сообщит об этом своему сексуальному партнеру. Человек может отказаться от наблюдения, но уголовная ответственность всё равно сохраняется.

После осмотра пациент направляется в поликлинику по месту жительства на дообследование, и дальше он должен наблюдаться там. Однако на деле в поликлиниках не умеют или не хотят иметь с этим дела и направляют всех к нам.

Реакция

Самая распространенная реакция – отрицание: «У меня нет ВИЧ, это ошибка». Я им объясняю, что если они у меня, 99,9%, что ошибки нет, и наступает шок: человек оглушен, не понимает, где он находится, все делает машинально. Есть те, кто из-за своего образа жизни предполагал подобное, и не особо удивлён. Некоторые просто не осознают степень серьёзности, относятся к этому легкомысленно и воспринимают спокойно – скорее всего, они вообще не особо знают, что такое ВИЧ.

Был мужчина, который влез в петлю, – правда, спустя три месяца после постановки диагноза; может, к этому шагу его привело не конкретно это известие, а что-то в совокупности, но мне потом пришло свидетельство о смерти.

Бывает, что пациенты до последнего упираются: случайных связей не было, никаких наркотиков, – хотя анализы уже получены. Приходится их уговаривать: давай начистоту, я никому не скажу, и так далее – и только тогда они признаются, что да, «была одна девочка», или «укололся один раз». Некоторые после этого разводятся, кто-то прощает – бывает по-разному. Иногда заражаются оба – там уже особо никуда не денешься.

Иллюстрация:Саша Барановская

Я много знаю о жизни тех, кто наблюдается долгое время: кто женился, кто завел ребенка, кто сменил работу, – это все происходит на моих глазах. У меня долго наблюдалась семья, так называемые нон-прогрессоры: у них инфекция выявлена больше десяти лет назад, но иммунитет всё это время стабильный и вируса в организме немного. Все эти десять лет они каждые полгода как штык появлялись у меня. А недавно раньше времени пришла одна жена, говорит: мы развелись, я только что из ЗАГСа, скоро уезжаю в другой город.

О ВИЧ

ВИЧ-инфекция – хроническое заболевание, которое прогрессирует медленно. Бывает, что она себя никак не проявляет, только видны антитела в крови. Если с иммунной системой пока все в порядке, то мы просто наблюдаем пациента – ему назначается контрольная явка через полгода. Если мы видим признаки иммунодефицита, пациенту предлагается начать лечение. Убить вирус мы не можем, поэтому лечение направлено на сдерживание, чтобы вирус не размножался в организме.

При приёме таблеток, которые бесплатно выдаются в центре каждый месяц, иммунитет у пациента будет работать нормально, вирус не будет размножаться, и человек не дойдет до стадии СПИДа. На фоне лечения он может заводить здоровых детей, даже иметь отношения с ВИЧ-отрицательным человеком и при этом не заражать его.

Заражение происходит тремя путями. Во-первых, половой контакт с носителем. Во-вторых, парентеральный путь – когда инфекция попадает непосредственно в кровь, внутривенная инъекция нестерильным шприцем либо переливание крови или зараженный мединструментарий, что случается довольно редко. В-третьих, от матери к ребенку, его ещё называют вертикальным путём. Раньше парентеральный путь был самый распространенный, но сейчас с ним сравнялся половой, и есть тенденция к его дальнейшему распространению. Возможно, потому что раньше это была болезнь, характерная для маргинальных слоев населения, а сейчас она появляется и у вполне благополучных людей.

Одна из самых больших категорий пациентов – вахтовики, которые работают на Севере; есть и простые учителя, инженеры, медсестры. Есть, кстати, пациентка, которая работает медсестрой вахтовым методом на Севере. В группе риска – работники коммерческого секса и геи. Я не могу сказать, как происходит выявление у вахтовиков, но геи, как правило, сознательные и педантичные люди, они следят за своим здоровьем и проверяются сами. Много освободившихся, людей после СИЗО, которые заражаются там либо через гомосексуальные контакты, либо через употребление наркотиков. Например, у меня был пациент, который сел в 2012 году с отрицательным анализом на ВИЧ, а при выходе в 2015-м он был уже положительный.

В основном наблюдаются мужчины, женщин меньше: соотношение, если совсем грубо, где-то 65% на 35%. Выявляемость сдвинулась по годам: если раньше это были в основном молодые люди, то сейчас – скорее, среднего возраста. Они часто вступают в половую связь, забывая о средствах контрацепции: угроза беременности их уже не страшит, а об инфекциях они не задумываются.

Очень многие пациенты хитрят: говорят, мол, я в прошлом году зуб лечил или операцию делал – наверное, там меня и заразили. На деле случаи внутрибольничного заражения очень редки, и каждый раз происходит полная проверка учреждения.

Если у тебя есть голова на плечах, ты можешь избежать ВИЧ. Любишь секс – используй презервативы; зависим от психоактивных веществ – имей свой инструментарий, свои наркотики и никому их не давай. Если ты любитель татуировок – забивайся в проверенных местах, удостоверившись, чтобы при тебе открыли банку с краской и поставили стерильную иглу. Стоит быть осторожным на процедурах, где работают с кровью клиента: татуаж бровей, обрезной маникюр и так далее – есть риск заразиться не только ВИЧ, но и гепатитами. Такие процедуры лучше делать дома или, как минимум, использовать собственный инструмент.

В большинстве случаев люди виноваты сами, в основном из-за своего неосторожного поведения – но их всё равно жалко. Был у меня пациент, который праздновал 18-летие в ночном клубе, занялся в туалете сексом с незнакомой девушкой. И эта спонтанная, единичная и первая в его жизни связь – ни имени, ни даже телефона девушки он не знает – стала причиной того, что он теперь у меня наблюдается. Сейчас у него все хорошо, женился на нашей же ВИЧ-инфицированной пациентке. Они принимают терапию, у неё здоровый ребенок, всё у них нормально.

Бывают и исключения – те же жены вахтовиков или жертвы изнасилований. Недавно был вопиющий случай: женщина 70 с лишним лет работала акушеркой в районе, всю жизнь посвятила медицине. Позвала соседа 1983 года рождения починить проводку – он пришел, починил, потом изнасиловал её и заразил ВИЧ. Его посадили, а она встала к нам на учёт – очень жалко её.

Об отношении к пациентам

Первое время мне было горько и неприятно, что люди настолько порочны, меня эта тема долго беспокоила, потом ничего, справилась. Это ведь необязательно какие-то донжуаны – чаще всего бывает, что человек 15 лет женат, и у него вдруг острая стадия ВИЧ-инфекции: сходил разок с друзьями в баню, девочек заказал. Ну не буду же я их воспитывать (хотя иногда бывает).

Штатный психолог нам говорил: учитесь оставлять рабочие проблемы на работе, не говорите о работе дома. Снял халат, повесил его в кабинете – и с тех пор ты не доктор, а человек, жена, дочь и кто угодно ещё. Но если ты тянешь какого-то пациента, то волей-неволей думаешь о нём: доживет ли он до завтра, придет ли на следующий прием. Если кого-то из постоянных пациентов долго нет – переживаешь: либо на вахте задержался, либо сел, либо умер.

Иллюстрация:Саша Барановская

Прямо сейчас я ни о ком не беспокоюсь – они либо умерли, либо принимают таблетки и у них всё хорошо. Но есть пациентка, которую очень жалко: преподавательница, ближе к сорока, из района, лет десять не могла забеременеть. Однажды она решилась на интрижку на стороне и получила ВИЧ. После этого она сразу же забеременела – причем, скорее всего, от мужа, как ни странно. ВИЧ у неё выявили в районной больнице, и там ей сказали: не вздумай рожать, делай аборт. Она была в шоке от диагноза и послушалась. Уже три месяца она наблюдается у меня, и никак не может отойти. После того как она узнала, что с ВИЧ рожают вполне здоровых детей, она еще глубже ушла в депрессию, но мы вытаскиваем её из этого состояния.

У ВИЧ-положительного человека ребёнок может родиться здоровым, если женщина наблюдается и регулярно принимает препараты, – это примерно 98% случаев.

Но есть и те, кто не принимает или намеренно заражает своих детей через кормление грудью, потому что ВИЧ передаётся с грудным молоком. Это делается, чтобы получать пособие: за инфицированного ребенка государство платит 18–20 тысяч.

Однажды привели парня с ВИЧ, а следом его девушку на 12-й неделе беременности, у которой выявили вирус только в женской консультации. Она не знала, что её парень положительный, – а он «предполагал». В 2014 году он засветился у нас в центре, но не пришел становиться на учет: либо испугался, либо не захотел, потому что хорошо себя чувствовал. В таких случаях я не сдерживаюсь и ругаюсь: ладно, это твое право не наблюдаться и сдохнуть от СПИДа, но она-то с ребёнком в чём виновата? Говорю девушке, что он знал о диагнозе, поэтому она может его «прогнать по статье». Но чаще всего они в таких случаях отказываются – мол, что уже поделать? Может, любят и прощают.

Откровенной агрессии на приёме обычно не бывает, чаще встречается банальное хамство: некоторые постоянно приходят без записи и игнорируют все порядки. Я имею право отказать им, но я говорю: ладно, я тебя приму, но у меня сегодня прием расписан до вечера – как и всегда, впрочем, – освобожусь через три-четыре часа, если готов ждать – сиди, я тебя приму. Если он ждёт, я принимаю его, конечно, пораньше, но держу для воспитания час-другой.

К каждому пациенту нужен свой подход. Бывают жалобщики, которые считают, что им все должны. Чаще всего это пациенты 1975–1983 годов рождения, как правило, имевшие в прошлом судимости, употреблявшие героин, безработные, с букетом «ВИЧ плюс гепатит». Они любят говорить, что мы должны обеспечивать их всеми препаратами, лечить печень, желудок, насморк и всё остальное. Кстати, те, кто реально сидел, чаще всего на удивление вежливые и адекватные люди.

Бывает, такие люди приходят с диктофоном и «берут на понт» врачей или медсестёр. Тогда ты берешь свой телефон, тоже включаешь диктофон, говоришь: «Меня зовут так-то и так-то, сегодня такое-то число и такое-то время, ко мне пришел такой-то пациент». Кладёшь на стол: теперь мы беседуем на равных условиях. Обычно это помогает. Если продолжаешь разговаривать в том же тоне и оскорблять, то предусмотрена статья за оскорбление медперсонала.

Есть те, кто ведет себя неадекватно потому, что у них просто мозги «проколоты»; есть шизофреники, но они обычно, наоборот, как раз-таки умные люди, просто если с ними беседовать на отвлеченные темы, они могут начать нести ерунду про инопланетян или высшие силы.

О работе

На весь регион приходится восемь врачей-инфекционистов и один педиатр – все пациенты распределены между нами примерно поровну. По нормативам каждый инфекционист должен наблюдать 500–700 человек, но сейчас в России эпидемия ВИЧ, и мы перегружены: у меня 1500 человек. Я работаю четвертый год, и сначала было всего 800 пациентов: с одной стороны, стало больше больных, с другой – повысилась выявляемость случаев ВИЧ-инфекции.

За это время я стала более нервозной, постоянные пациенты стали замечать: «Вы меньше улыбаетесь, часто вздыхаете». После рабочего дня два-три часа я просто молчу, не могу ни с кем разговаривать – лежу и ничего не делаю. Сильно упало зрение, из-за того что я постоянно за компьютером. По нормативам у нас должны быть каждые два часа перерывы по 20 минут, они установлены санэпидрежимом: провести кварцевание, проветрить, и чтобы глаза отдохнули. Из четырёх двадцатиминуток мы выдерживаем только одну – всё остальное время мы работаем, чтобы успеть принять пациентов.

По бумагам у меня на день записано 15 пациентов с интервалом в 20 минут. На повторного ты можешь потратить всего десять минут, потому что надо только обсудить анализы, а на первичного – и 30, и 50, и все полтора часа, если попался тяжелый случай: например, пациент агонизирует прямо в кабинете. Бывает, что родственники их буквально притаскивают и ты оказываешь первую помощь, вызываешь «скорую», ждешь, пока она приедет.

Иллюстрация:Саша Барановская

На деле я могу принять и 10 пациентов, но чаще – больше: 20–25. Люди приходят без записи: одному нужны препараты, другому – выписка, третий заглянул поздороваться и заодно сдать кровь, четвертые знают, что талонов нет на две-три недели вперёд, и просто надеются, что я их приму. В авральных ситуациях ты просто делаешь всё в темпе вальса. Если видишь, что у тебя записано 20 человек и ещё 20 стоит в коридоре, просто спрашиваешь: жалобы есть? Если нет, он идёт сдавать анализы, я его даже не смотрю. Да, я нарушаю и его права, и алгоритм своей работы, потому что я могу пропустить патологию, но иначе – никак.

Некоторые ВИЧ-положительные просто не могут ждать – у них температура и банальная пневмония или ангина, но участковая служба не хочет ими заниматься, и отправляет к нам, и приходится давать назначение. Раньше в нашем центре действительно были все препараты, мы им даже витамины выдавали. Сейчас в моем кабинете есть только препараты для лечения ВИЧ и презервативы, которые мы раздаем бесплатно, да и тех ограниченное количество. Больше у нас ничего нет: из-за роста числа инфицированных с трудом хватает на обеспечение даже нашими препаратами, но пациенты продолжают требовать, пишут жалобы в Минздрав. Если происходят какие-то перебои с лекарствами – выкручиваемся как можем. Когда пациент нуждается в лечении, мы его лечим, и пока не было такого, чтобы кто-то остался без терапии.

Помимо живых людей есть ещё куча документации и отчетов, которые нужно заполнить, – я стабильно исписываю ручку в неделю. Ещё я консультирую удалённо: курирую отдалённые районы области, даю телефонные консультации. В этом году я много ездила в командировки с лекциями для районного медперсонала – они до сих пор мало знают о ВИЧ, они его боятся. Когда после лекции они благодарят меня за то, что им что-то стало понятнее, – это очень приятно.

Я пыталась сменить работу, но эта – единственная, на которой я себя вижу как специалиста: это то, что я умею делать и делаю хорошо и на что я, к слову, потратила восемь лет жизни, пока училась. Я в этом разбираюсь, это интересно – особенно когда ты лечишь человека, и ему становится лучше.

Оплата, конечно, не соответствует затраченным силам. У меня диспансерная группа в два раза больше, чем должна быть, а зарплата обычная. У меня был вариант уйти на менее напряжённую работу, где платят в два раз больше: отмазывать молодых людей от армии. Но там не требовались мои навыки инфекциониста, с ней мог справиться и терапевт, и любой другой врач, и даже необязательно с высшим образованием. Зачем я буду распыляться на такую работу?

Я знаю, какая ситуация, например, в московском СПИД-центре: у меня 1500 пациентов, у них – 3000; я не представляю, как они справляются. Говорят, кто везёт, на том и ездят – это абсолютно наша ситуация. Если мы заикаемся о том, чтобы к нам взяли ещё специалистов, разговор короткий: вакансий нет, если хотите – можем срезать с вас зарплату. Поэтому ты просто делаешь свою работу как можешь.


Источник: zapovednik.space